Камень Чародея [ = Чародейский рок ] - Кристофер Сташеф

Топая за скарабеями, Магнус поинтересовался у сестры:

— Теперь я понимаю, что музыка зачаровала детей, но как она могла овладеть тобой?

— И не поймешь, пока сам не начнешь танцевать, — Корделия содрогнулась. — Не спрашивай, брат, но когда начинаешь двигаться в такт музыке, кажется, что по-другому жить просто невозможно.

— Это неправильно — так бессмысленно использовать свое тело, — с отвращением сказал Джеффри. — Нужно всегда двигаться с целью, руководствуясь разумом и тренировкой, а не дергаться без всякого толку под какие-то ритмы.

— Ужасно видеть, как такие маленькие дети становятся жертвами, — Магнусу пришлось крепче сжать рукой кинжал, чтобы она не дрожала. — Могу понять, когда попытаются одурманить человека моего возраста, хотя и это плохо. Но детей!

— Ага, семнадцатилетний дедушка, — саркастически пропела Корделия. В конце концов она почти с него ростом.

А Грегори только сказал:

— Как простая музыка может так подчинять себе?

— А как она может становиться все громче и громче? — спросил Джеффри. — Можно согласиться, что она заставляет тело двигаться, потому что мои собственные конечности отвечают на ее ритм, словно удары сердца…

— Удары сердца! У тебя есть сердце?

— Надеюсь, иначе я был бы мертв, — Джеффри нахмурился. — В чем дело, маленький брат?

— Твое тело привыкло все делать в ритме сердца! Разве ты не измеряешь силу своих чувств по его биениям? Если музыка совпадает с твоим пульсом, конечности просто должны будут реагировать!

— Отличная мысль, брат, — согласился Магнус. — Но ритм музыки не мой сердечный ритм, если, конечно, случайно у моего сердца не слишком странный ритм.

— Так бывает, когда мимо проходит хорошенькая девчонка, — лукаво заметила Корделия.

Магнус мрачно взглянул на сестру, но Грегори невозмутимо продолжил:

— Но поэтому твои конечности и движутся в такт музыке. Твое тело отвечает на внешний ритм, приспосабливается к нему.

— Грегори, возможно, прав, — медленно подтвердил догадку Фесс. — У тела есть свои природные ритмы, и ритм сердцебиения только один из них. И, как заметил Джеффри, когда музыка становится слишком громкой, такой, что ее нельзя больше игнорировать, тело стремится подстроиться под нее.

— Думаю, ни один врач не поддержит это утверждение, — пробормотал Магнус.

— Несомненно, но я не врач, — заметил Фесс. — И должен подчеркнуть, Магнус, что идея, которую мы сейчас обсуждаем, — только предположение; она даже еще не настольно научно оснащена, чтобы называться гипотезой.

— Но что делает музыку такой громкой? — спросил Джеффри.

— Как что? Конечно, взрослые, брат, — объяснила Корделия. — Когда они набросали в одно место множество камней, музыка стала громче!

— Это объяснило бы громкость музыки на том поле, — возразил Джеффри, — но не объясняет, почему вокруг нас музыка тоже становится все громче и громче.

Корделия остановилась и осмотрелась.

— И правда, она усилилась! Я слышу ее повсюду! Почему я не замечала этого раньше, Фесс?

Робот начал было отвечать, но голос его заглушил неожиданный крик с луга. Спереди донеслось «Хо!», потом «Ха!», и голоса подростков все повторяли и повторяли: «Хо! Ха! Хо! Ха!» И потом в том же ритме послышалось девичье пение:

Я искала любовь, и любовь искала меня,

И нашла под этим деревом.

Прикосновение, и поцелуй, и мягкая ласка

Научили меня сладкому принуждению любви.

Долгие шепоты, сладкие любовные стоны.

Слова о том, что я никогда больше не буду одна.